Неточные совпадения
Во владельце стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в жестких волосах его седина, верная подруга ее, помогла ей еще более развиться; учитель-француз был отпущен, потому что сыну пришла пора на
службу; мадам была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении Александры Степановны; сын, будучи отправлен в губернский город, с тем чтобы узнать в палате, по мнению отца,
службу существенную, определился вместо того в
полк и написал к отцу уже по своем определении, прося денег на обмундировку; весьма естественно, что он получил на это то, что называется в простонародии шиш.
Слух об тебе давно затих,
Сказали, что ты в
полк отправился на
службу,
Знакомы вы?
Парень им говорил: — Перестаньте плакать, перестаньте рвать мое сердце. Зовет нас государь на
службу. На меня пал жеребей. Воля божия. Кому не умирать, тот жив будет. Авось-либо я с
полком к вам приду. Авось-либо дослужуся до чина. Не крушися, моя матушка родимая. Береги для меня Прасковьюшку. — Рекрута сего отдавали из экономического селения.
В 1815 году вступил он в
службу в пехотный егерский
полк (числом не упомню), в коем и находился до самого 1823 года.
— Студент физико-математического факультета, затем — рядовой сто сорок четвертого Псковского
полка. Но по слабости зрения, — мне его казак нагайкой испортил, — от
службы отстранен и обязан жить здесь, на родине, три года безвыездно.
Я узнал, что его зовут Иваном Ивановичем Зуриным, что он ротмистр ** гусарского
полку и находится в Симбирске при приеме рекрут, [Рекрут (устар.) — солдат-новобранец, лицо только что призванное на военную
службу.
Но когда к этому развращению вообще военной
службы, с своей честью мундира, знамени, своим разрешением насилия и убийства, присоединяется еще и развращение богатства и близости общения с царской фамилией, как это происходит в среде избранных гвардейских
полков, в которых служат только богатые и знатные офицеры, то это развращение доходит у людей, подпавших ему, до состояния полного сумасшествия эгоизма.
Военная
служба вообще развращает людей, ставя поступающих в нее в условия совершенной праздности, т. е. отсутствия разумного и полезного труда, и освобождая их от общих человеческих обязанностей, взамен которых выставляет только условную честь
полка, мундира, знамени и, с одной стороны, безграничную власть над другими людьми, а с другой — рабскую покорность высшим себя начальникам.
Нехлюдов знал Масленникова еще давно по
полку. Масленников был тогда казначеем
полка. Это был добродушнейший, исполнительнейший офицер, ничего не знавший и не хотевший знать в мире, кроме
полка и царской фамилии. Теперь Нехлюдов застал его администратором, заменившим
полк губернией и губернским правлением. Он был женат на богатой и бойкой женщине, которая и заставила его перейти из военной в статскую
службу.
— Прямо поступили на
службу в этот
полк?
Он начал свою
службу тоже с Измайловского
полка, состоял при Потемкине чем-то вроде адъютанта, потом служил при какой-то миссии и, возвратившись в Петербург, был сделан обер-прокурором в синоде.
Я ее полюбил за то особенно, что она первая стала обращаться со мной по-человечески, то есть не удивлялась беспрестанно тому, что я вырос, не спрашивала, чему учусь и хорошо ли учусь, хочу ли в военную
службу и в какой
полк, а говорила со мной так, как люди вообще говорят между собой, не оставляя, впрочем, докторальный авторитет, который девушки любят сохранять над мальчиками несколько лет моложе их.
Н. Н. Бахметев, брат хромого генерала и тоже генерал, но давно в отставке, был дружен с ним еще во время их
службы в Измайловском
полку.
Разумеется, что при такой обстановке я был отчаянный патриот и собирался в
полк; но исключительное чувство национальности никогда до добра не доводит; меня оно довело до следующего. Между прочими у нас бывал граф Кенсона, французский эмигрант и генерал-лейтенант русской
службы.
Года через два или три, раз вечером сидели у моего отца два товарища по
полку: П. К. Эссен, оренбургский генерал-губернатор, и А. Н. Бахметев, бывший наместником в Бессарабии, генерал, которому под Бородином оторвало ногу. Комната моя была возле залы, в которой они уселись. Между прочим, мой отец сказал им, что он говорил с князем Юсуповым насчет определения меня на
службу.
Эти связи были частью родственные, частью по
службе моего отца в кавалергардском
полку.
Все мои предки были генералы и георгиевские кавалеры, все начали
службу в кавалергардском
полку.
— Когда еще, ваше степенство, находился я в
службе его императорского величества, — не слушая хозяина, говорил он Петру Степанычу, — в Малороссийском гренадерском генерал-фельдмаршала графа Румянцева Задунайского
полку в денщиках у ротного командира находился.
— Ну, а в Польше-то каково житье? — спросил плешивый старик, что рядом с солдатом уселся. — Сынок у меня там в
полках службу справляет. Тоже, чать, тоскует, сердечный, по родимой сторонушке.
— А Господь их знает. Шел на
службу, были и сродники, а теперь кто их знает. Целый год гнали нас до
полков, двадцать пять лет верой и правдой Богу и великому государю служил, без малого три года отставка не выходила, теперь вот четвертый месяц по матушке России шагаю, а как дойду до родимой сторонушки, будет ровно тридцать годов, как я ушел из нее… Где, чать, найти сродников? Старые, поди, подобрались, примерли, которые новые народились — те не знают меня.
Пленники смеются, а исправник уверяет их: самому-де велено к весне
полк медведей обучить и что его новобранцы маленько к
службе уже привыкли — военный артикул дружно выкидывают.
Это замечается также в монастырях, банках, департаментах,
полках, учебных заведениях и других общественных учреждениях, где, подолгу не изменяясь, чуть не десятками лет, жизнь течет ровно, подобно болотистой речке, и вдруг, после какого-нибудь совсем не значительного случая, начинаются переводы, перемещения, исключения из
службы, проигрыши, болезни.
А живут те некрасовцы во ослабе: старую веру соблюдают, ни от кого в том нет им запрету; делами своими на «кругах» заправляют, турскому султану дани не платят, только как война у турки зачнется,
полки свои на
службу выставляют…
— Мы не согласны, — возвысила голос кривая мать Измарагда. — Не подобает православным христианам австрийского благословения принимати, ни
службы их, ни крещения, ни даже молитися с ними, ниже в дому их пребывати… То — часть антихристова
полка.
Роду он был боярского, Потемкиных дворян, служил в
полках, в походах бывал, с туркой воевал, с пруссаками, а как вышла дворянам вольность не носить государевой
службы до смерти, в отставку вышел и стал ради Бога жить…
Я тогда только что оставил
службу в — м
полку.
В доме нас встретили неожиданные гости, которым мать очень обрадовалась: это были ее родные братья, Сергей Николаич и Александр Николаич; они служили в военной
службе, в каком-то драгунском
полку, и приехали в домовой отпуск на несколько месяцев.
Как только мать стала оправляться, отец подал просьбу в отставку; в самое это время приехали из
полка мои дяди Зубины; оба оставили
службу и вышли в чистую, то есть отставку; старший с чином майора, а младший — капитаном.
И зачем я пошел в военную
службу, — вместе с тем думал он — и еще перешел в пехоту, чтобы участвовать в кампании; не лучше ли было мне оставаться в уланском
полку в городе Т., проводить время с моим другом Наташей….. а теперь вот что!» И он начал считать: раз, два, три, четыре, загадывая, что ежели разорвет в чет, то он будет жив, — в нечет, то будет убит.
«Странно, — думал Козельцов, глядя на своего командира, — только 7 недель, как он принял
полк, а как уж во всем его окружающем в его одежде, осанке, взгляде видна власть полкового командира, эта власть, основанная не столько на летах, на старшинстве
службы, на военном достоинстве, сколько на богатстве полкового командира.
Служба в одном из гвардейских гусарских
полков не обременяла его, да он ею почти и не занимался, так что у начальства был на счету далеко не исправного офицера.
Потом пили за здоровье Николаева и за успех его на будущей
службе в генеральном штабе, пили в таком духе, точно никогда и никто не сомневался, что ему действительно удастся наконец поступить в академию. Потом, по предложению Шурочки, выпили довольно вяло за именинника Ромашова; пили за присутствующих дам и за всех присутствующих, и за всех вообще дам, и за славу знамен родного
полка, и за непобедимую русскую армию…
Ромашов не мог удержаться от улыбки. Ее многочисленные романы со всеми молодыми офицерами, приезжавшими на
службу, были прекрасно известны в
полку, так же, впрочем, как и все любовные истории, происходившие между всеми семьюдесятью пятью офицерами и их женами и родственницами. Ему теперь вспомнились выражения вроде: «мой дурак», «этот презренный человек», «этот болван, который вечно торчит» и другие не менее сильные выражения, которые расточала Раиса в письмах и устно о своем муже.
— Что вы мне очки втираете? Дети? Жена? Плевать я хочу на ваших детей! Прежде чем наделать детей, вы бы подумали, чем их кормить. Что? Ага, теперь — виноват, господин полковник. Господин полковник в вашем деле ничем не виноват. Вы, капитан, знаете, что если господин полковник теперь не отдает вас под суд, то я этим совершаю преступление по
службе. Что-о-о? Извольте ма-алчать! Не ошибка-с, а преступление-с. Вам место не в
полку, а вы сами знаете — где. Что?
Сын был отправлен лет девятнадцати в какой-то
полк, но воротился вскоре в родительский дом, высланный из
службы за пьянство и буйные поступки.
«И это, — думал он про себя, — разговаривают сановники, государственные люди, тогда как по
службе его в Гатчинском
полку ему были еще памятны вельможи екатерининского и павловского времени: те, бывало, что ни слово скажут, то во всем виден ум, солидность и твердость характера; а это что такое?..»
В кофейной Печкина вечером собралось обычное общество: Максинька, гордо восседавший несколько вдали от прочих на диване, идущем по трем стенам; отставной доктор Сливцов, выгнанный из
службы за то, что обыграл на бильярде два кавалерийских
полка, и продолжавший затем свою профессию в Москве: в настоящем случае он играл с надсмотрщиком гражданской палаты, чиновником еще не старым, который, получив сию духовную должность, не преминул каждодневно ходить в кофейную, чтобы придать себе, как он полагал, более светское воспитание; затем на том же диване сидел франтоватый господин, весьма мизерной наружности, но из аристократов, так как носил звание камер-юнкера, и по поводу этого камер-юнкерства рассказывалось, что когда он был облечен в это придворное звание и явился на выход при приезде императора Николая Павловича в Москву, то государь, взглянув на него, сказал с оттенком неудовольствия генерал-губернатору: «Как тебе не совестно завертывать таких червяков, как в какие-нибудь коконы, в камер-юнкерский мундир!» Вместе с этим господином приехал в кофейную также и знакомый нам молодой гегелианец, который наконец стал уж укрываться и спасаться от m-lle Блохи по трактирам.
Обеспечив щедростью своей троюродной сестры своего любимого сына, отправив его в Петербург в блестящий гвардейский
полк, Агния Павловна была в совершенном восторге и ждала лишь известий об успехах своего Васи в обществе и по
службе.
Затем, по распределению виновных в Сибирь на поселение и в арестантские роты, оставшиеся в округе свободными от суда и наказания хозяева из старослужащих, выслужившие воинский срок, уволены в отставку, а недослужившие срока распределены на
службу по
полкам армии.
— Пришлось прапорщику оставить
службу. Товарищи собрали ему кое-какие деньжонки на выезд. Оставаться-то в городе ему было неудобно: живой укор перед глазами и ей и всему
полку. И пропал человек… самым подлым образом… Стал попрошайкой… замерз где-то на пристани в Петербурге.
— Он у меня, ваше превосходительство, один! — отвечал полковник. — Здоровья слабого… Там, пожалуй, как раз затрут… Знаю я эту военную
службу, а в нынешних армейских
полках и сопьется еще, пожалуй!
— А вот что такое военная
служба!.. — воскликнул Александр Иванович, продолжая ходить и подходя по временам к водке и выпивая по четверть рюмки. — Я-с был девятнадцати лет от роду, титулярный советник, чиновник министерства иностранных дел, но когда в двенадцатом году моей матери объявили, что я поступил солдатом в
полк, она встала и перекрестилась: «Благодарю тебя, боже, — сказала она, — я узнаю в нем сына моего!»
Попробуй я завещать мою кожу на барабан, примерно в Акмолинский пехотный
полк, в котором имел честь начать
службу, с тем чтобы каждый день выбивать на нем пред
полком русский национальный гимн, сочтут за либерализм, запретят мою кожу… и потому ограничился одними студентами.
Кончив курс, он, по желанию мамаши, поступил в военную
службу и вскоре был зачислен в один из самых видных гвардейских кавалерийских
полков.
Он считал по совести бесчестным продолжать
службу и уверен был про себя, что марает собою
полк и товарищей, хотя никто из них и не знал о происшествии.
Дело кончилось разжалованием в солдаты, с лишением прав и ссылкой на
службу в один из пехотных армейских
полков, да и то еще по особенной милости.
Отец Варвары Павловны, Павел Петрович Коробьин, генерал-майор в отставке, весь свой век провел в Петербурге на
службе, слыл в молодости ловким танцором и фрунтовиком, находился, по бедности, адъютантом при двух-трех невзрачных генералах, женился на дочери одного из них, взяв тысяч двадцать пять приданого, до тонкости постиг всю премудрость учений и смотров; тянул, тянул лямку и, наконец, годиков через двадцать добился генеральского чина, получил
полк.
Наконец пять дней сряду она не видала его и была в величайшем беспокойстве; в шестой пришел он с печальным лицом и сказал ей: «Любезная Лиза! Мне должно на несколько времени с тобою проститься. Ты знаешь, что у нас война, я в
службе,
полк мой идет в поход». — Лиза побледнела и едва не упала в обморок.
Проходя
службу два года и три месяца в Белобородовском гусарском
полку в чине корнета уволен из оного по домашним обстоятельствам и смерти единственной родительницы в чине подпоручика и скитаясь после того как птица небесная где день где ночь возымел желание отдохнуть в трудах служебных…
Вследствие просьбы кредиторов, правительство присудило отдать старика Яковкина, еще стройного и ловкого, в солдаты. Ему забрили лоб и определили на
службу в полевые
полки. В то время, когда отец тянул тяжелую солдатскую лямку, сыну его часто приходило на мысль явиться к светлейшему князю и получить с него должок, простиравшийся до пятисот рублей.